Ничего-то вы, мальцы, не знаете о жизни, а самое главное — о том, почему все случается, происходит, и как вообще этот мир двигается. А вот я вам расскажу. И не отнекивайтесь. Знаю, что живем мы нынче в переизбытке информации, и слушать какие-то россказни кого попало времени нет. Информации, действительно, много, но дефицит жизни налицо! Как там у Сартра было — «нехватка бытия», как-то так. Так вот я вам не информации — я вам бытия подбавлю немного. Берите, не пожалеете!
Как писал Жульен Офрэ де Ламетри, у людей на месте души хрен колосится. За что его книгу торжественно сожгли, а самого выгнали из Парижа. Но факт остается фактом. С душой что-то не так. Меня, кстати, тоже выгнали когда-то, из Ленинграда, как Ламетри из Парижа. И вся история мировая вокруг этого закрутилась заново.
А во всём виноват Клифф Ричард. И немного я. Клифф Ричард — это английский певец такой. Считается, — что один из родоначальников рок-н-ролла, был безумно популярен когда-то, стал даже сэром Англии, и еще, вроде, даже жив, за 80 ему. Но это только видимая часть.
А я – это я, дядя Миша. Меня тут все знают.
Так вот, началось все с того, что в начале лета 1974 года меня отчислили из Ленинградского университета, с филологического. Со второго курса. За Клиффа Ричарда.
Всего-то случилось — мы с товарищем решили провернуть шутку и пустить слух, что я – племянник этого самого Клиффа.
Нам казалось это невероятно смешным. Про Клиффа Ричарда тогда все знали, но особо не ценили. То есть что-то было в этом такое несуразное и трогательное: выдавать себя за племянника именно Клиффа Ричарда, когда можно было легко объявить себя родственником, ну, скажем, Пола Маккартни или, там, Мика Джагера (честно сказать, мы так пробовали, это было не смешно и никто не верил).
А с Клиффом прям выстрелило. Я ходил по институту, а Серега (мой товарищ) распускал слухи, что я сильно стесняюсь быть племянником Клиффа Ричарда и лучше при мне про это не говорить. Все, естественно, только об этом и говорили. Я же как мог всё упорно опровергал, тем самым еще сильнее убеждая всех в истинности распространяемых слухов.
Несколько недель мы веселились, как могли, и даже успешно сдали сессию. Но кончился этот эпизод несмешно. Оказалось, мы затронули какую-то очень важную часть мироустройства, в котором Клифф Ричард занимал почетное место.
И мироздание начало наводить порядок. Несмотря на уже наступившее каникулярное время, нас с Серегой быстро нашли, и мы были доставлены в кабинет ректора, где серьезные люди в галстуках объявили, что меня, как лжеплемянника Клиффа Ричарда, из университета отчисляют, а Сереге, как пособнику, но активно покаявшемуся (вот это поворот!) – объявляют выговор.
Пока я получал свои документы в отделе кадров, срочно вызванный из отпуска комсорг института, Владик, объяснял, как мне повезло, что ему удалось меня отстоять, потому что сначала меня хотели исключить из комсомола, а это был бы полный конец. Поэтому обошлись самым малым – отчислением из вуза. Причем с правом восстановления через год! Я был очень рад за Владика, если не сказать больше.
Но мироздание на этом не остановилось.
Уже вечером, когда я собрал своих друзей в комнате в общежитии и разлил по стаканам дешевый портвейн, в дверь вежливо постучали.
В коридоре стояли двое серьезных мужчин в темных плащах. Тот, который был пониже, поздоровался и тихим голосом, но настоятельно рекомендовал мне немедленно отправиться с ними в очень важное учреждение, в котором будет решаться моя судьба. Я также вежливо им ответил, что моя судьба меня более не интересует и закрыл дверь. Но из коридора послышались слова о том, что будет решаться не только моя судьба, но и судьба девушки Леры,
Это серьезно меняло диспозицию. С девушкой Лерой, моей однокурсницей, у меня не было ничего серьезного. Полненькая, с круглым лицом с носом-пуговкой посередине и маленькими глазками, она была совсем не в моем вкусе. Но она была умненькая, шустренькая, и мы с ней пару раз прошлись по городу, без всяких последствий. В ходе этих прогулок я выяснил, что папа у Леры – какой-то большой партийный начальник, и это тоже мне не очень нравилось.
Ребята в плащах были явно из партийных органов, шутить с ними можно, но не ценой судьбы совсем не нравившейся мне девушки. Что-то было в этом такое, что заставило меня согласиться, оставить товарищей с портвейном и спуститься к выходу.
Там нас ждала машина, черная «Волга», и мы быстро домчались до какого-то административного здания, в одном из кабинетов которого меня уже ждал Василий Степанович, папа Леры. Как только я вошел, он сразу заговорил.
Разговор был недлинный. У тебя, сказал Василий Степанович, глядя из-за стеклянного графина, есть две альтернативы. Первая – исчезнуть, например, уйти в морской рейс на какое время. С этим я помогу. Потом вернуться. И, может быть, даже, восстановиться в университете. Василий Степанович замолк.
«А вторая?» — нетерпеливо переспросил я.
«А второй нету» — грозно ответил хозяин кабинета, вставая из своего кресла и чуть ли не доставая из-за пазухи револьвер. Нет, револьвера не было. Но намерения Василия Степановича были самые воинственные, и я понял, что надо выбирать первую альтернативу, даже если выбора никакого нет, а вернее – именно поэтому.
«Ну, в рейс так в рейс» — как можно спокойнее сказал я.
Василий Степанович оказался маленьким и пухленьким человечком. Мне где-то по плечо. Выйдя из-за стола и подойдя ближе, он, как мне показалось, с участием спросил:
— Про море что-то знаешь?
— Конечно — гордо ответил я – я с Конецким знаком! (Это было, безусловно, вранье).
— Тогда семь футов тебе под килем. Иди, завтра за тобой заедет Виктор Сергеевич и поможет оформиться на судно.
Я вернулся к друзьям и портвейну (благо он еще оставался), и неплохо так забылся до следующего полудня, когда меня разбудил стук в дверь. За ней оказался человек в темном плаще, Виктор Сергеевич, который деловито помог мне собрать необходимые документы, погрузил меня с ними в машину, и мы поехали в пароходство, где буквально за полчаса я превратился из заштатного топтателя суши в перспективного морского волка, чтобы уже через несколько дней отправиться в мой самый первый (и, как потом оказалось, последний) рейс в составе команды торгового судна типа «Ленинский Комсомол», которое называлось что-то вроде «Равенство» или «Братство», я путаюсь уже. Но точно не «Свобода».
Расставание с друзьями, родиной, девушкой Лерой и университетом как-то не очень меня расстраивало. Я был уверен, что это временно, и после небольшого приключения, все вернется (ну, может быть, кроме девушки Леры). Тем более, что путь наш лежал к берегам Великобритании, где мы должны были что-то разгрузить, что-то погрузить, и быстро вернуться обратно. Не удивительно, что я рассматривал это совершенно не как наказание, а как удивительный подарок судьбы, как временную и приятную передышку перед новым счастливым поворотом судьбы.
Взяли меня на какую-то ненужную должность, которая, как я понял, обычно оставалась незанятой. Помощник электрика, вроде. На судне даже штатного врача не было, кстати. А помощник электрика откуда ни возьмись появился. То есть все знали, что я блатной, и матросы, и комсостав.
В результате, по работе меня почти не доставали. Подай-принеси, в основном. Электротехник был парень опытный, в основном сам справлялся и меня к серьезной работе не допускал.
Но всё это не уберегло меня, салагу и сухопутную крысу, от нещадных и жестоких розыгрышей этих морских чертей. Но это отдельная история, хотя она и оставила на мне неизгладимый след и даже глубокую травму.
Стремительный переход из сухопутного состояния в морское произвел на меня ошеломляющий эффект и серьезно подпортил мою психику. В результате, я мало что помню до нашего прихода в порт Тилбури.
За время нашего плавания я немного пришел в себя, даже где-то отличился, правильно соединив какие-то провода, ничего не сломал и в целом верно реагировал на не слишком доброжелательное отношение ко мне окружающего мира.
Как результат, милостивое начальство включило меня в список для выхода на берег.
Сорри-док, так красочно описанный когда-то Конецким, к сожалению, оказался закрыт на реконструкцию, и мы зашли в какой-то другой, мне совершенно незнакомый.
Сознание мое полностью прояснилось 8 августа 1974 года, в 15.00 по Гринвичу, когда я ступил на чуждый английский берег с твердейшим указанием вернуться на судно не позднее 21.00. Я был, конечно, не один. Меня прикрепили к группе из трех бывалых матросов, которые должны были за мной присматривать, но совершенно не хотели этим заниматься, когда впереди маячили огни порта и городка Тилбури.
Я договорился с матросами, что они покажут мне поблизости какой-то приличный бар, я там присяду, а они могут идти, куда хотят. А потом, когда они вернутся, я пойду на судно с ними. Мне и правда совсем не хотелось носиться по Тилбури в поисках приключений.
Матросы посмотрели на меня уважительно, сказали – молоток и доходчиво разъяснили, на сколько бокалов пива мне хватит имеющихся у меня денег (кое-какие накопившиеся по моей зарплате средства мне удалось заполучить на руки перед сошествием на берег в виде ихних фунтов).
Как только мы сошли с судна, бывалые матросы показали мне первый попавшийся паб и ушли своей морской походкой в капиталистический рай.
Паб был старый, с каким-то незнакомым мне названием, внутри народу было немного, на стенах висели фотографии каких-то музыкантов, на которых я не обратил никакого внимания.
В английский питейных заведениях я до этого, конечно, никогда не бывал, но старался удивления не выказывать. По-английски я говорил достаточно бегло, так что без труда заказал себе темного пива и сел в уголочке, наблюдая за окружающей обстановкой и размышляя о своей будущей прекрасной жизни. Судя по подсчетам старших товарищей, денег мне должно было хватить на полцистерны пива, то есть до вечера вполне я тут дотяну.
День был будний, народу в пабе почти не было, но постепенно стали собираться отдельные личности, парочки и компании побольше.
Когда-то Максим Горький после посещения Лондона написал, что английские пабы показались ему храмами пьянства, роскошно отделанные, но без всякой мебели. С тех пор отделка пабов, видимо, стала попроще, но зато появилась приличная мебель в виде столиков и стульев, которые часам к 5 пополудни оказались более чем наполовину занятыми; разнообразные жители Тилбури и гости портового городка заполнили паб собой и своими разговорами.
Неожиданно ко мне подсел молодой парень, которому тоже, видимо, было скучно. Мы быстро разговорились и познакомились.
Стив оказался почти моим ровесником, но он уже закончил какой-то там колледж, я не разобрал какой, и работал в Лондоне стажером в консервативной партии Великобритании. Если бы я знал, чем закончится это знакомство и к каким фундаментальным мировым изменениям приведет – я бы стремглав бежал бы из этого бара, обратно на судно. Но я ничего не подозревал и не прозревал.
Стив был разговорчив, а я с большим удовольствием разминал свой английский язык. Легкий разговор был ни о чем, пока мы не затронули тему музыкальных пристрастий, и я не признался, что оказался здесь, в Англии, из-за Клиффа, мать его, Ричарда.
И тут случилось невероятное. Услышав про Ричарда, Стив встал и выстрелил в меня, причем трижды, целых три точных выстрела, и все в самое сердце.
Выстрел первый. Паб, в котором я обосновался, именовался не иначе как «Cliff», то есть «Клифф». Я это увидел еще с улицы, но не придал никакого значения. На стенах висели какие-то фото музыкантов, с гитарами и микрофонами. К своему стыду, я вообще не знал, как выглядит Клифф Ричард и смотрел на эти фото просто как на фото, антураж.
Так вот, Стив мне сказал, что этот паб так назван именно в честь Клиффа Ричарда, а на фото изображен никто иной как сам Клифф! Оказалось, семья Клиффа Ричарда переехала в Англию из Индии, где работал его отец, в 1947 году, и прибыла поначалу именно в Тилбури, где какое-то время они и жили.
В честь этого и назван паб, поскольку именно в нем и состоялось первое публичное музыкальное выступление совсем юного Клиффа!.
Могло ли быть мое приключение имени Клиффа Ричарда и мое присутствие в пабе имени Клиффа Ричарда случайностью и совпадением? Да, вполне. В жизни и не такое бывает. Так подумал я, и тут же получил второй выстрел.
Стив был тоже из Тилбури, и его семья хорошо знала семью Клиффа, и Стив бывал у них доба и в Тилбури, и дома у Клифа в Лондоне!
Боже мой, думал я. Клифф догнал меня, вернее, это я догнал его, прямиком из Ленинграда в Тилбури. Изгнанный из универа за Клиффа студент чудесным образом встречается с его образом в Тилбури. Опять-таки, это могло оказаться игрой судьбы, случаем, невероятностью с ненулевой вероятностью, или как-то так.
Но третий выстрел закрыл все сомнения.
Стив как-то по-простому рассказал мне, что через год могут состоятся концерты Клиффа Ричарда в СССР! Но есть много препятствий, да и сам Клифф сомневается, что это необходимо.
Но это был только звук выстрела, а поражен я был в самое сердце в тот самый момент, когда Стив вдруг спросил меня, стоит ли Клиффу ехать и давать концерты в СССР? Причем спросил не просто так, а якобы, чтобы передать мое мнение певцу. Круг замкнулся.
Студент, отчисленный из Ленинградского университета за невинную шутку о родстве с Клиффом Ричардом, попадает в Англию и дает совет Клиффу, ехать тому в СССР или нет! Кто мог такое придумать?
Но я выжил и после третьего выстрела. Видимо, помогло выпитое за вечер темное пиво. В результате Стив получил целый ряд четких советов и рекомендаций для Клиффа по поводу его приезда в СССР. Если говорить в общих чертах — я дал совет ехать, с некоторыми нюансами, но – ехать! Стив со мной согласился, и обещал все передать Клиффу.
Но это совсем не главное, хотя и важное.
Уже в самом конце вечера, когда мы порядком набрались, и я ожидал, что за мной зайдут мои товарищи, Стив опять обратился ко мне за советом. Как оказалось, он готовит какие-то материалы для выступления своего шефа, депутата от консервативной партии, на каком-то важном форуме, который должен был состоятся на днях. В общем, как я понял, в этой речи надо было проявить жесткость по отношению к советским политикам, и Стиву было поручено подобрать слова и фразы, демонстрирующую эту жесткость. А я, как лучший эксперт по СССР в этом пабе, мог оказать Стиву неоценимую помощь. Я и оказал. Легко набросав десяток фразеологизмов и откровенных ругательств, символизирующих неуважение и крайнюю степень неприязни к собеседнику.
Всему этому, конечно, немало способствовало выпитое пиво и мой большой опыт в употреблении указанных выражений, равно как и филологическая подготовка, хотя и неоконченная. Да и накопилось у меня кое-что к ним, к советским товарищам.
Стив был в восторге. Ему почему-то больше всего понравилось слово otsosite. Он даже встал со стула и с выражением, как король Лир, продекламировал: «Нет, господа. Я вам отвечу жестко, как говорят в России – otsosite». И радовался, как ребенок. Особенно тому, что окружающие не понимали смысла последнего слова.
— Отлично, — радовался Стив, — ей точно понравится!
— Ей? — прокричал я.
— Ну да, ей, депутат, мой шеф, – женщина. Я в ее секретариате стажируюсь.
Я, как джентльмен, незамедлительно выразил сомнение, что такие слова пристало произносить женщине.
Но Стив уверенно ответил: Этой – пристало.
Я не стал спорить, хотя и взволновался. Ну, кто их знает, может у них женщины в Англии такие в политике.
В общем, когда в дверях появились мои товарищи-матросы мы со Стивом были уже друзья неразлей-вода, что, конечно, не могло не броситься в глаза советским морякам. Оно и бросилось. Забрали меня молча, не задавая вопросов. Но вопросы были потом.
О нашей болтовне со Стивом я хорошенько забыл, и пока мы добирались до Ленинграда о ней не вспоминал.
Но как только я сошел на берег в надежде начать новую жизнь после очистительного, как я считал, путешествия, меня тут же вызвали к специальному человечку, у которого, как говорили, руки по локоть в крови. Хотя я ничего такого не заметил.
Майор Марочкович оказался маленьким и немолодым. С виду — милый и добрый старикашка, только форма и майорские погоны портили дело. Он долго меня расспрашивал про мое плаванье, и, аккуратно, про мое посещение Тилбури.
Судя по его вопросам, Марочкович многое знал о том, как устроено мироздание и подозревал каждого во всём. Но вот в чем меня конкретно он подозревал, я так и не понял. Я честно ему сказал, что надрался темного пива в первом попавшемся баре, со мной сидел какой-то парень, я ему никаких секретов, полагающихся по должности помощнику электрика, не раскрыл. А других я и не знал.
Марочкович деликатно, как мне показалось, поинтересовался моими филологическими познаниями, что-то спросил про знание английского языка, и уж совсем осторожно – про русскую нецензурную лексику, типа она тоже часть языка и ее можно изучать. Я твердо ответил, что английский знаю плохо, а нецензурные слова не употребляю, разве что в отношении врагов социализма.
Майор, понятное дело, мне не поверил, предупредил, что к этому разговору мы еще вернемся и отпустил меня, как мне показалось, с сожалением.
Но меня эта встреча особо не насторожила, черт их знает, может у них так принято после загранки беседы проводить.
Но кое-что в мой голове напряглось, когда я услышал в новостях, что 10 августа в Лондоне состоялся съезд консервативной партии, на котором какая-то женщина-депутат парламента (я тогда не запомнил ее фамилию), представила предвыборную программу партии, причем, как сказал советский диктор, выступила с резкой и жесткой критикой правящего кабинета и даже, говоря об отношениях с СССР, использовала в своей речи какие-то «русские ругательства», что произвело сильное впечатление на английский бомонд и теперь эту женщину прочили в будущие премьер-министры.
Ясное дело, полного текста ее речи и вообще материалов съезда ихней партии мне было не достать, так что у меня возникли только смутные предположения и темные догадки. Но все они однозначно говорили о том, что резкая и жесткая критика правящего кабинета Великобритании не обошлась без подсказанных мною выражений в той самой беседе в пабе «Клифф».
Надо сказать, что со Стивом мы расстались не просто так. Поскольку мы многое не договорили, нами был разработан идеальный план для связи. Слабым звеном плана было только то, что я должен был опять попасть в Тилбури, в паб «Клифф», не вызывая подозрений подойти к рыжему бармену, заказать пива, и, вполголоса попросить его позвонить Стиву. Далее действуем по обстоятельствам. Все это Стив успел сообщить мне, когда я вставал из-за столика, под пристальными взглядами моих морских товарищей. Стив также успел напоследок шепнуть, что, учитывая мой явный филологический дар, я бы, с его, Стива, помощью, конечно, мог бы найти хорошую работу в британской политической сфере.
Большого значения я его словам не придал, но в целом, план был дельный. К тому же у меня появился некоторый профессиональный интерес, я очень хотел узнать, что из моих филологических находок использовала эта тётя в своей речи. Для этого надо было опять попасть в Лондон.
Но мироздание уже включило свои рычаги. Я попробовал устроиться на следующий рейс – но меня не взяли! Что-то там придумали и отказали.
Обычное, впрочем, дело, я даже подумывал, что это папаша продолжает стараться (хотя я с Лерой с тех пор и не виделся). Но потом мне ребята рассказали, что после нашего рейса был какой-то шухер, старпома списали на пенсию, да еще с какими-то намеками на скандал.
Майор Марочкович делал свое дело и явно знал больше, чем я ему рассказал. Если я мог догадаться о связи между моим разговором в пабе и прозвучавшими на съезде консервативной партии филологическими изысками, то, наверняка, это могли заметить и другие люди, кому по службе положено.
Они и заметили. По всей видимости, я своим появлением на исторической сцене с набором ярких русских фразеологизмов слегка расстроил планы этих замечательных людей, которые никак не ожидали, что какая-то женщина из стана консерваторов взорвет предсказуемою доселе британскую политику. Но взрыв был, ребята забегали и быстро вычислили круг возможных подозреваемых. Одним из них был я. Доказать, конечно, было ничего нельзя, но от греха подальше меня решили выпихнуть из Ленинграда. Вопреки договоренностям на иняз меня не восстановили, жить мне было негде, с работой не складывалось.
Пока я мыкался и бился в закрытые двери, эта чертова тетя после своей страстной речи стала лидером Консервативной партии, и нацелилась на кабинет министров – и тут-то я уже выучил ее имя. Звали ее Маргарет Тэтчер. После выборов 1979 года она действительно стала премьер-министром Великобритании и оставалась на этом посту до 1990 года.
Но если вы думаете, что на этом моя история с Клиффом Ричардом закончена – то вы, конечно, ошибаетесь. Не на то мироздание напали, оно никогда не отступает.
Итак, на иняз я так и не восстановился, пришлось податься из Ленинграда в Таллинн. Там я прибился к группе христиан, типа хиппи, мы собирались за городом, искали смысл в религии и все такое. Кто-то где-то работал, я тоже изредка этим занимался. В общем, мироздание немного успокоилось, пока спустя почти два года я не услышал удивительную новость – в СССР с гастролями приезжает Клифф Ричард! И планирует первым среди музыкальных звезд первой величины дал 20 концертов в Ленинграде и Москве.
Я тут же вспомнил разговор со Стивом и мой ответ на вопрос, стоит ли Клиффу ехать в Союз. Получается, и тут мой совет пригодился.
В результате я подбил своих друзей-христиан поехать на одно из выступлений Ричарда в Ленинграде. Из разговора со Стивом я помнил, что Клифф серьезно относится к религии, к христианству, и у меня был план не только попасть на концерт, но и встретиться с певцом, заинтересовав его нашей христианской общиной. План частично удался.
Но на концерт мы не попали, но зато через одного знакомого мне удалось передать Клиффу, что с ним очень хотят встретиться челны христианского кружка из Таллина. И это сработало!
Я почему-то совсем не волновался перед встречей, видимо, уже освободился от этого проклятья. Клифф оказался простым и доступным парнем, немного рассказал о себе, и очень подробно и с интересом расспрашивал нас о нашей жизни, о том, как мы ведем свою христианскую жизни, скрываясь от властей в лесу.
В конце встречи, я улучил мгновение, и все же задал вопрос Клиффу, о его друге Стиве. Ричард не смог вспомнить, кто это. Сказал, что, действительно, родился в Индии и приехал в Англию в 1947 году. Но со Стивом не знаком. Я воспринял это совершенно спокойно.
Встреча закончилась. Круг разомкнулся. Всё оказалось какой-то нелепой случайностью, в результате которой одна женщина стала лидером консервативной партии и премьер-министром европейской страны более чем на десятилетие.
Мироздание умело шутить, не хуже, чем мы.
Клифф Ричард уехал из Советского Союза, продолжая петь свои песни, а в 1995 году даже стал сэром Англии, получив этот титул из рук королевы.
Но меня это уже особо не интересовало.
Сегодня мне более симпатичен Хэнк Марвин, гитарист группы «The Shadows», выступавшей с Клиффом Ричардом с начала 60-х годов.
Когда его и двух его товарищей по музыкальной группе решили наградить и присвоить звания Офицеров ордена Британской империи, Хэнк Марвин ответил так:
«Я благодарю за такую честь и счастлив за своих товарищей. Но сам я по личным причинам не могу принять эту награду».
И отказался.
И ничего не изменилось. Он не перестал быть Хэнком Марвином. Британия не перестала быть Британией.
Как писал когда-то Шарль Бодлер «Согласиться принять награду – значит признавать за государством или властителем право судить вас, прославлять и т.д.».
Так что не судите меня, и не благодарите, не надо. Разойдемся миром, ребятки. И подождем очередных шуток мироздания.
Владимир-Багриново, январь 2026